Академик Ю. А. Израэль: «Город может спать спокойно…»

В Чернобыльской трагедии немало страниц, о которых почти ничего не известно. Одна из них – это эвакуация Киева. О судьбе города шла речь на самом высоком уровне. Партийные и государственные чиновники были убеждены, что Киев нужно обязательно эвакуировать. Трудно даже представить, что было бы с тремя миллионами жителей столицы Украины, если бы это случилось! Однако два ученых взяли на себя смелость доказать, что «великое переселение киевлян» не требуется. Как именно это было, рассказывает академик Юрий Антониевич Израэль.

Я спросил его:

– Как вы узнали о Чернобыле?

– Это была суббота. В то время я был председателем Государственного комитета по метеорологии и контролю природной среды, а потому находился в своем рабочем кабинете.

– Ведь выходной?

– А у нас был такой стиль работы: и в выходные приезжать на службу, и в праздничные дни… В общем, сидел в своем кабинете и ни о чем не подозревал. Даже в голову не могло прийти, что теперь жизнь изменится в корне. Звонок из Киева. Говорят, что в Совете министров распространяются слухи, мол, что-то случилось на Чернобыльской атомной станции. Наши вертолеты тут же поднялись в воздух и сразу же обнаружили на высоте нескольких сот метров загрязнения. Небольшие, всего три миллирентгена в час. Но у людей опыта не было, но тем не менее они передали эту информацию в Москву.

– А вы поняли, что происходит?

– У меня опыт был большой, так как я прошел ядерные испытания и в полной мере представлял, насколько опасны те или иные уровни радиации. Надо было погрузиться в эту радиационную тьму, чтобы понять происходящее. Я сразу же оценил опасность и немедленно дал, с субботу же, телеграммы всем нашим станциям на Украине и прилегающим областям, чтобы они включили соответствующую аппаратуру. Я начал получать информацию. Позвонил на Чернобыльскую станцию, дозвонился, как это ни парадоксально, до директора. Он успокоил меня, мол, уровни небольшие…

– Почему он так сказал?

– Позже выяснилось, что стационарные приборы, которые находились в специальных стояках, были разрушены при взрыве, и дозиметристы пользовались только переносной аппаратурой, а там предел измерений – 5 рентген в час. Естественно, они все зашкалили… Поэтому директор Брюханов и сказал мне о невысоких дозах. Да и не только мне, к сожалению…

– Почему «к сожалению»?

– Его информация не позволила сразу определить масштабы катастрофы. Информация руководству страны ушла искаженная, недостоверная. Сообщалось только о пожаре на станции и о том, что он успешно ликвидирован.

– Вы поверили этому?

– Нет. Всю субботу, потом ночь и воскресенье мы продолжали собирать данные. Перепроверяли информацию – ведь поначалу было неясно, что же происходит. Внутри станции наших постов не было, а потому там – полное «молчание». Но наши данные были очень тревожные. Наконец, я попытался послать докладную начальству. В письме было указано, какие уровни зафиксировали, где наиболее опасные районы. Все эти данные были, конечно же, засекречены. Пытаюсь вызвать «фельда» – офицера спецсвязи. Мне возражают, мол, выходной день, пришлем офицера утром – все равно никого из начальства на работе нет. Я настаиваю, прекрасно понимая, что вскоре высшие руководители страны должны быть на своем рабочем месте. Добился, чтобы «фельда» прислали, но начальство на службе так и не появилось. Возможно, информация поступила не только от меня, но и из Совета министров Украины, где уже знали о масштабах случившегося.  

– Но там думали, что пожар, а потому особого беспокойства не было. А вы 26-го считали иначе – все-таки опыт ядерных испытаний был позади?

– Конечно, я сознавал, что случилось иное… У нас был суперсамолет, специально оборудованный для обнаружения всевозможных радиационных утечек. Мы постоянно исследовали состояние атмосферы вокруг атомных станций. Кстати, пять дней он работал над Чернобыльской АЭС. Улетел оттуда 25 апреля на Хмельницкую станцию! Вот ведь какие бывают совпадения… Конечно, самолет сразу же вернулся, и измерения показали, что из кратера 4-го блока выбросы идут грандиозные.

– И как долго по вашим данным они продолжались?

– Десять дней в очень больших количествах, а потом уже случались отдельные выбросы. Их фиксировали до тех пор, пока не был сооружен «саркофаг».

– Вы уже представляли истинные масштабы случившегося?

– В общем, да. Уже скоро стало ясно, что произошла гигантская катастрофа. Об этом свидетельствовали данные, получаемые со всех атомных станций, где была соответствующая аппаратура для измерений. На следующий день я позвонил Николаю Ивановичу Рыжкову и сказал, что мне нужно поехать в Чернобыль. Почему-то меня не включили в Правительственную комиссию. Рыжков сказал, чтобы я подождал до заседания Политбюро, на котором мне надлежало выступить. Я доложил о полученных данных на заседании Политбюро, а потом сразу же улетел в Чернобыль.

– Вы докладывали 28-го?

– Да.

– Уже понимали, что произошло?

– Конечно. 2 мая комиссия Политбюро приехала в Чернобыль. И тогда были приняты принципиальные и правильные решения.

– К примеру?

– Военные считали, что достаточно 10-километровой зоны, а я, в частности, настаивал на 30 километрах. Комиссия Рыжкова поддержала меня.

– И тогда появились первые карты загрязнения?

– Они были очень приблизительные, хотя работали уже и самолеты, и вертолеты. Реактор продолжал «дымить», а потому ситуация менялась буквально каждый час. Ветер подул чуть в сторону, и характер следа на земле изменился… Впрочем, через три дня мы уже дали первую карту загрязнений, и по ней уже можно было определять дозы, которые получают люди. 

– Ваши первые впечатления от пролета над реактором?

– Поражали масштабы разрушений. Не только меня – всех! Даже трудно было представить, что подобное может произойти!

– Была ли паника?

– Нет. И руководители страны, и тем более специалисты довольно быстро поняли, как нужно действовать, чтобы начать ликвидацию последствий катастрофы. Правда, находились «крикуны», которые хотели делать на аварии свою карьеру. Меня шесть раз пытались отдать под суд, мол, я неверно информировал о ситуации, сложившейся в Чернобыле и вокруг него. Мне даже не хотели выдавать удостоверение ликвидатора, так как говорили, что у меня нет доказательств того, что я там был. Действительно, командировок не выписывал, командировочные не получал… Да и повышенную зарплату не получал. Кстати, в МЧС – ведомстве, созданном гораздо позже, меня упрекали, что нет моей подписи в денежных документах. Нынешним чиновникам и в голову не приходит, что деньги в Чернобыле многие не получали – считали, что хватит тех, что идут в Москве…

– Могу подтвердить это личным опытом!

– Кстати, о премиях и прочих доплатах мы меньше всего думали, да подчас даже и не знали об их существовании. Не брали деньги – и все!

– Интересно, а если бы это происходило сейчас?

– Наверное, брал бы… Ликвидаторы на «Три-Майл-Айленд» при входе в зону аварийного реактора получали от двух до десяти тысяч долларов. Ни один из них не отказался! 

– На «Фукусиме» берут?

– Не знаю. Но думаю, что берут.

– Что невозможно забыть из первых дней?

– Как уезжали старые люди… Четвертого мая была Пасха. Эвакуировали деревни. Сидели старушечки, в платках, с узелками. Им было разрешено взять лишь один узелок… Они уезжали навсегда. Домики стояли аккуратненькие, ухоженные… Цвели каштаны… Это было самое печальное, что я видел тогда… Было видно, как уходила жизнь из Чернобыля…

– Помните, в районе 4 и 5 мая была критическая ситуация: эвакуировать Киев или не эвакуировать?

– Как ни парадоксально, но напрямую с происходящими событиями на АЭС это не было связано…

– Почему?

– Академик Велихов считал, что раскаленная активная зона реактора прожжет бетон и попадет в воду, что находилась под реактором. В этом случае произойдет мощный взрыв, и в зону поражения попадет Киев. Именно о такой опасности шла речь в Чернобыле. Правда, большинство специалистов не разделяли эту точку зрения, но она тем не менее существовала. Если бы речь об эвакуации Киева шла по этой причине, то, наверное, обсуждение носило бы иной характер. Но в руководстве Республики сложилось представление, что город вообще нужно эвакуировать, мол, дозы радиации слишком велики. Большинство руководящих работников уже вывезли своих родственников, а потому, возможно, попытались именно таким образом «оправдать» свои действия. Не могу судить об этом, но паника в Киеве была. Обстановка была сложная. 7 мая состоялось заседание Политбюро ЦК компартии Украины. На заседание были вызваны академик Ильин и я. Меня удивило, что других специалистов не было, в частности, украинских. Политбюро постепенно склонялось к тому, что эвакуация необходима. Мы с Ильиным провели расчеты, которые показывали, что в течение года киевляне могут получить приблизительно полбэра. И не больше. А аварийная норма для населения – 10 бэр, а в обычное время для работников АЭС – 5 бэр. Понятно, что с академиком Ильиным мы выступили против эвакуации. Завязалась острая дискуссия. Шевченко, председатель Верховного Совета Украины, спрашивает: «А если бы внук ваш был здесь, как бы вы поступили?» У меня был день рождения, и без всякого согласования в Киев прилетели моя жена и дочь. Я объяснил, что внука не увез бы из Киева. Первый секретарь ЦК Щербицкий сказал, что мы должны написать «записку» и изложить в ней свою точку зрения. Такую «записку» мы подготовили. В ней говорилось о том, что наступает лето и, как обычно, детей следует отправить на отдых, а за продуктами установить жесткий контроль. И главное: обо всем этом следует подробно рассказать людям, иначе возникнет еще одна волна паники. Было понятно, что руководство Украины подстраховывалось. Щербицкий взял «Записку», положил в свой сейф. До сих пор помню звук поворота ключа… Я попросил сделать копию «записки», но Щербицкий сказал, что она останется в одном экземпляре и будет храниться в его сейфе…

– А дальнейшая ее судьба?

– Однажды приехали ко мне японские журналисты. Лет десять спустя после аварии… Я дал им интервью. И вдруг японский журналист протягивает мне «записку». Подлинник. Тот самый, что Щербицкий положил в сейф… Я сделал с «записки» копию, которую и отдал журналисту. Он возмутился, конечно, но никаких прав у него на этот документ не было…

– Заплатил кому-то?

– Безусловно… В общем, нелепостей вокруг Чернобыля всегда было много. А тут недавно читаю в одной книге, что я рекомендовал всех киевлян отправить в Караганду…

– Как это?

– Во время дискуссии в Политбюро я заметил, что в Киеве живет три с половиной миллиона человек, и если их эвакуировать, то куда? И в шутку сказал: «Неужели опять в Караганду?» А через много лет оказывается, что это уже не шутка, а правда… В общем, все нелепости и не вспомнишь! Хотя, честно говоря, было, конечно, обидно, когда появилось так много «чернобыльских крикунов»! Именно они однажды объявили на заседании Верховного Совета, что мы с Ильиным объявляемся персонами нон грата на Украине…

– И что же?

– Я перестал туда ездить, коли уж официальный представитель Украины объявляет такое! Зачем я поеду?

– Обидно?

– Очень! Но до сих пор извинений никто не принес…

Владимир Губарев,
научный обозреватель ТПП-Информ

При перепечатке материалов ТПП-Информ ссылка на интернет-издание обязательна.