Это было небо на земле

1 мая в этом году отмечается два праздника: один государственный — Праздник Весны и Труда, другой же главный христианский праздник — Воскресение Христово, или Пасха.

Сегодня оцепление вокруг храма на Пасху будет означать запрещенный проезд: скоро крестный ход и машины должны объезжать храм. Лет тридцать назад оцепление ставили против верующих. Те же, кто умел его преодолевать, не могли причаститься на ночной службе. О страхах и ликовании Пасхальной ночи тридцатилетней давности, кексе «Весеннем» и субботниках под Пасху вспоминают профессора Московской духовной академии протоиерей Максим Козлов и Алексей Константинович Светозарский.

Алексей Светозарский: Чтобы войти перед началом Пасхальной службы в храм, нужно было обмануть так называемых дружинников — это были не дружинники, а работники райкома комсомола. Я запомнил в один год, что у них были особые комсомольские значки с золотой веточкой, так называемый «ленинский значок». У простых людей таких не было, это была некая особая отмеченность активиста, уже профессионального комсомольского работника.

Мимо них надо было идти твердым шагом, делая вид, что ты идешь мимо храма, и прямо у ограды резко свернуть в ворота и пройти. Надо сказать, что это удавалось, а на территории они уже не хозяйничали — было, видимо, какое-то распоряжение. В храме однозначно не подходили, а во дворе начинали брехать: «Мы вас дождемся». Но они не дожидались — у них потом было другое мероприятие. По-своему они тоже праздник отмечали, и с размахом.

Или надо было обмануть их бдительность, проходя, скажем, переулком (московские храмы в переулках, как правило), сделать вид, насвистывая и глядя по сторонам, что ты просто гуляешь. Причем это должно было быть в 10, а иногда и 9 вечера, потому что в 11 — уже все, не попадешь. Если только тебя знает священник, если он подойдет к оцеплению и скажет, чтобы пустили, то они пускали.

Запомнился и горький момент. Я был в одном храме на Пасху, уже когда ощущал себя вполне сознательным христианином. Может быть, я был еще непонимающим и несмыслящим, но я вошел уже в церковную жизнь и ощущал и принадлежность, и единение людей, которые собираются в храме. Я был поражен тем, что священник отказался помочь моим друзьям пройти через оцепление. Я зашел во двор храма, а мои друзья остались — не успели, замешкались. Их было немного, человека два. Но они тоже не поглазеть уже приходили. И их не пустили. То есть мне удалось пройти оцепление, я попросил священника помочь, все как положено, взял благословение. И священник мне отказал: «Ну да, я вижу, что ты свой, а их-то я не знаю, я за своих прихожан только отвечаю». Это было очень горько. Хотя я прекрасно сейчас понимаю этого священника.

Прот. Максим Козлов: Когда не пускали в храм, мотивировали это тем, что кругом ходят какие-то странные зеваки, а дружинники охраняют верующих от зевак и хулиганов. Но на самом деле они старались не допустить в храм молодежь. Поэтому молодому человеку нужно было не показывать, что он как-то робко стремится попасть в церковь, не зная толком, чего он хочет. Нужно было идти очень уверенно, демонстрируя, что он знает, куда он идет.

А. С.: Я помню: двор Пименовского храма, 9 вечера, читают Деяния. Можно послушать, но ты понимаешь, что впереди ночь, целая служба, и выходишь куда-то во дворик. Тепло, конец апреля — май, все в ожидании праздника, и у тебя уже настрой соответствующий. Посидеть негде, потому что те две-три скамейки, что есть, заняты людьми. Стоишь, смотришь на людей. Какого-то контакта нет: это храм, куда приезжало несколько московских спальных районов, и люди совсем мало общались. Конечно, какой-то свой круг был, но я к этому кругу никак тогда не мог принадлежать. Подходят эти ребята, на лацканах пиджаков особые комсомольские значки, повязка «дружинник»:
— Что вы здесь делаете?
— Я пришел в храм на службу.

Во дворе они ничего не могли уже сделать, но поговорить подходили. Дальше:
— Да? Интересно. Ну, и где вы учитесь? — начинают подбираться.
Я говорю: «Это не ваше дело». А внутри-то, понятное дело, думаешь неспокойное — может быть, даже не столько о себе, сколько о родителях и так далее, о том, что можешь их, мягко говоря, сильно огорчить. Все равно, юношеская горячность же внутри сидит, это не дает пойти на попятную. И они обещают: «Мы дождемся конца службы». В общем, пасхальная радость была иногда растворена печалью — но они не дожидались.

Позже, когда я был уже довольно взрослым, я ходил на Пасху в Обыденский храм, и низкий поклон и память вечная батюшкам, отцу Александру Егорову, отцу Петру Дьяченко ну и, вообще, всем священникам, которые нас тогда опекали. Там тогда был совершенно замечательный настоятель отец Николай Тихомиров. Это был один из тех священников, с которым я начал общаться и который проявил некое неформальное внимание и заботу.

Прот. М.К.: Я помню, нас всех в алтарь собирали на Пасху, благословляли стихарь. Этого дня ждали, а еще позовут — не позовут — неизвестно, и волновались, как тут будет. Как-то под своим крылом оберегали. Мы стояли заутреню и уже литургию все вместе, я даже помню входной стих, который отец Николай произносил, как сейчас его вижу. Это совершенно неизреченное торжество. Как-то в Обыденском всегда было удивительно, хотя очень много народу.

Алексей Светозарский: До этого я бывал в других храмах на Пасху, мне очень нравился всегда храм в Сокольниках, он и сам весь какой-то такой пасхальный, светлый, радостный. Я там был раза два на пасхальном ночном богослужении. В Елоховский было не попасть, потому что там было по билетам.

Прот. М.К.: Было два храма, в которые на Пасху попадали по билетам. Это очень едко подмечено в фильме «Блондинка за углом». В Елоховский Богоявленский и в Новодевичий на Пасху попадали по билетам. Билеты распространялись частью по церковной линии, а часть какими-то таинственными путями расходилась — это были какие-то крутые люди, советская интеллигенция, советская торговля и обслуга Кремля: врачи, обслуживавшие кремлевское управление, и т. п. Верхи советской торговли — это была скрытая элита. Тогда в публичном сознании было немножко стыдно работать в торговле, но правильные люди знали, где деньги делают.

А.С.: В том числе это играло роль некоего товара: эти билеты могли менять на что-то. Где-то мне недавно попался такой — когда будет музей Русской Церкви ХХ века, надо туда обязательно отдать.

Прот. М.К.: Дружинники, конечно, не дожидались, пока литургия кончится. К этому моменту окрестность была пуста. Уже даже к часу ночи можно было попасть в храм. После крестного хода уходила совсем внешняя часть людей, а за время заутрени и к ее концу уходили многие. Это было отчасти связано с тем, что добраться до дома было непросто. А во-вторых, не все понимали, когда служба кончается.

Тогда на Пасху не причащали почти нигде. Причащались люди до того — в Великий Четверг, в Субботу. В четверг была тьма причастников. На Пасху только духовенство причащалось. Я, кстати, не причащался на Пасху: я знал, что это не принято, и не причащался. Тех, кто ходил на крестном ходе в стихарях, — этих молодых людей особым порядком в алтаре, в минимальном количестве причащали. Но народ — никогда. Поэтому многие расходились раньше. В конце пасхального богослужения храмы были уже не переполнены.

А.С.: У меня был потрясающий случай на Пасху — это тоже с Пименовским храмом связано. Там был очень уютный переулочек (сейчас его уже нет — его составляли красивые угловые домики, такие двухэтажные старомосковские, которых уже нет). Между домами стояло уже оцепление, причем и из дружинников, и из милиции. Мы замешкались, и был уже 11-й час. Удивительно: меня и моих друзей провел майор милиции (!), потому у нашей соседки дочь работала в отделении милиции. Я как-то ухитрился позвонить, вышел майор милиции и нас провел.

Прот. М.К.: Я на первую свою Пасху после Крещения не попал — меня не пустили родители. К тому моменту дома уже выяснилось, что я крестился, и это был грандиозный скандал и перманентный острый конфликт. Службы Страстной я еще как-то отбил (единственный был способ – это исполнение домашних обязанностей по дому, забота о малолетних братьях и учеба такая, чтобы не придраться. А если находился повод, что плохая успеваемость, ну — не плохая, а несколько хуже, чем они от меня ожидали, или что я филоню от братских обязанностей, то не пускали. А тут я говорил: «Что вы от меня хотите, я все делаю, как надо, а это мое, хочу и хожу»). А на Пасху не пустили: «Вот, там милиция, ты попадешься, маму-папу с работы выгонят, ты этого хочешь? Ты знаешь, что там делается?» Не пустили, и все.

Я попал в первый раз на Пасху только на следующий год. Очень боялся, что не попаду, поэтому пришел настолько рано, что еще оцепления не было, — часов в восемь вечера, еще куличи освящали. В храме еще никого не было. И вот с 8 аккурат до 11 я и ждал. Сначала три часа выстоял до начала полунощницы, а потом ночную службу.

В Обыденском на крестный ход народ из храма не выходил. Было так тесно, что выходило только духовенство, хор и люди в стихарях, с хоругвями, со свечами — молодые и немолодые мужчины, которых, правда, было много. В Обыденском была традиция, которая была не во всех храмах, — много-много выводить людей, сколько было стихарей и свечей разноцветных. Выходило двадцать пар — сколько в алтарь помещалось, сколько могли одеть. Это был крестный ход.

Первая Пасха — это удивительное торжество. Я вообще в жизни не представлял, что такое может быть. Что это — вот так. Сейчас не так, конечно: столько лет прошло, уже собственное восприятие другое, и место в богослужении другое, но тогда это было, без всякого ложного пафоса, — небо на земле. Это что-то удивительное было.

Я был тогда с сестрой, мы не стояли до конца службы: вполне естественно и вместе с очень большим количеством людей мы уходили где-то к концу канона, после стихир Пасхи. Это тоже было что-то особенное: идешь по ночной Москве, и это была, пожалуй, единственная ночь, когда люди, встречающиеся ночью, были такие же — свои. Можно было сказать: «Христос воскресе!», видя других людей пасхальной ночью и понимая, что они идут из Хамовников или из Филипповского на Арбате, или из Брюсова, а ты идешь из Обыденского. И ты говоришь: «Христос воскресе!», а тебе отвечают: «Воистину воскресе!» Что это было в Советском Союзе — это нечто, это почувствовать нужно.

А.С.: После службы гуляли, куда деваться, перекусив на какой-то лавке (все очень просто, яички, куличики — что у кого было). Однажды на станции, которая тогда называлась «Проспект Маркса», компашкой идем, спускаемся в метро, и нас встретили девчонки, которые на курс младше учились и которые были в совсем другой роли. Они были посланы в Новодевичий монастырь в оцепление, потому что, видимо, ответственных работников не хватало. Мы все их прекрасно знали. Повисла пауза, и одна из них наконец сказала: «Христос воскресе». И мы ей ответили. Все-таки знали люди, что говорить друг другу, как отвечать, раз в такой день встретились.

Прот. М.К.: Были такие опознавательные знаки. В Вербное воскресенье ехать в метро с вербами — демонстративно, в открытую, никто тебе ничего не скажет. Но те, кто ехали в Вербное воскресение с вербами, знали, что это свои едут, православные. Ты в вагон зашел, а там несколько человек с вербами. И радостно становится. Со святой водой меньше, может быть, а с вербой было видно. На Пасху идешь — этот бумажный цветочек несчастный куда-нибудь воткнешь. Тогда была традиция украшать куличи бумажными цветочками. Сейчас она ушла уже. Тогда их делали самодеятельные ремесленники-кустари, которые всплывали перед Пасхой, — из проволоки, оплетенной бумажкой, цветочки. Их втыкали в куличи.

А.С.: Вспомним еще предпасхальные радости. Обязательно поездка на рынок: Черемушкинский, Преображенский. На Преображенке кустари торговали деревянными яйцами — расписанными, красивыми. У меня долго они хранились, может быть, где-то еще есть несколько, потому что я их раздавал радостно, хотя накупил целую кучу. А цветы — это дореволюционная традиция, я видел на старых фотографиях украшенные ими куличи, — там видно, что они бумажные.

Прот. М.К.: Это уже ушло. Бумажных цветов нет, деревянные яйца какие-то промышленные стали. Нет такой наивности, которая тогда была, — она утратилась.

А.С.: С кладбищенской традицией Пасха у нас никогда не была связана. Этого не было дома. На кладбище ездили, естественно, навещали могилы близких, но это не было на Пасху. Тоже, видимо, в подсознании сохранялось, что Пасха — это радость, праздник живых и мертвых, которых мы поминаем и ощущаем как живых. А в общественном сознании это было явление, связанное с кладбищем.

Прот. М.К.: Чем Пасха была приметна для людей в советское время — в булочной появлялся кекс «Весенний» или «Славянский». Это был такой псевдокулич, который продавался только в это время, а потом исчезал. К Пасхе он регулярно появлялся. Еще приметны были фильмы, которыми отманивали молодежь. В ночь на Пасху во всех кинотеатрах во время, когда обычно не было сеансов, в 11 ночи показывали какой-нибудь крутой западный фильм: боевик, что-нибудь с элементами эротики, комедию французскую. В другие же дни последний сеанс был в девять вечера. А по телевизору в ночь на Пасху пели звезды зарубежной эстрады: ABBA, Бони-М и прочее, даже еще что-то более крутое. Это был самый крутой концерт, который шел по советскому телевидению.

А.С.: Система уже была настолько внутренне мертва, уже дух тогда ушел, что ничего не сделаешь. В школах накануне были вечера, но, в принципе, при желании человек мог пойти и на вечер, и в церковь, потому что в десять всех разгоняли — не хотелось сидеть до ночи. Даже непонятно, зачем этих людей на вечера заводили.

Прот. М.К.: Формально вроде как боролись, но боролись «как-то». Субботник могли закатить. Было обычное дело: в Великую Субботу — субботник. Среди мелких пакостей, которые устраивала советская власть в наши годы, было непременное желание ленинский субботник (день рождения Ильича 22 апреля) при какой-то возможности, хотя бы относительной близости к этой дате Великой Субботы, — устроить в Великую Субботу. Уже в университете я помню, как старался записаться на овощебазу, чтобы в другой день отработать, заранее или потом, а в Великую субботу попасть в церковь.

А.С.: У меня был однажды очень неприятный случай, настоящее испытание, искушение, как принято говорить. Первый год моей работы в школе (после университета я по распределению три года там работал). И времена уже были другие, 1986 год, Горбачев, но при этом все по-прежнему. И Пасху в тот год сделали рабочим днем — ради праздника солидарности трудящихся что-то переносили. Это была манера удивительная — что-то перенести так, что в том году стишки появились: «Спасибо партии родной за доброту и ласку, что отменила выходной и запретила Пасху». А когда Пасха совпадала с первым мая, то поздравляли друг друга и говорили: «Ну, с народным тебя и с международным», — значит, с Пасхой тебя и с Первым мая. А в тот год я оказался работающим в день Пасхи. После службы пасхальной, после дружеского разговения я вынужден был пойти в школу и увидел, что у меня нет двух третей детей в классе. Это было Лианозово — район-новостройка, но очень многие из учеников были детьми выходцев из деревни — родители по лимиту работали и так далее. У них еще было отчасти патриархальное сознание. Они взяли и не послали детей в школу.

Уроки я не стал проводить — у меня их было штуки четыре. Это был ужас. Детей я поздравил с праздником и сказал, что они могут делать, что хотят. Только в такие годы можно было вытворять такие вещи. Они у меня шумели, кричали, рисовали, кидались бумажками. Я понимал, что это страшный антипедагогический поступок. Но что-то им запомнилось в результате. Это произвело некое впечатление. Я был не склонен следовать рассказу Льва Николаевича Толстого «Свечка», где барин заставил крестьянина пахать на Пасху, и тот свечечку к плугу затеплил. Я считал, что это очень большой грех, и поэтому я не трудился в тот день, а светло праздновал.

Конечно, нервов ушло довольно много. Я нарвался на крупный скандал с директором — она была довольно молодой энергичной женщиной, идеологически правильной. Но был такой парадокс. В другие рабочие воскресения, если переносы были, дети приходили в школу. А здесь как они объясняли: «да вот, мы на кладбище, да вот, мы в деревню». Понятно, что связано это было с праздником только.

А.С.: В некоторых храмах еще была ночная служба на Страстной седмице, в ночь с Пятницы на Субботу. Например, в Хамовниках. В Обыденском не было ночной, а в некоторых храмах были. Утреня с Чином погребения переходила в литургию Великой субботы, заканчивалась очень рано, и начиналось освящение куличей. Куличи начинали святить тогда в этом храме в 7 часов утра. Обычай этот отменили году в 89, потому что очень тяжело две ночи подряд. Я пару лет подряд — может быть, даже больше — ходил на эту ночную службу. Удивительное ощущение от этого богослужения, но народу мало было. Опять же, связано с транспортом. Кто-то из окрестностей приходил, кто-то специально приезжал. Но за две ночи устаешь, тем более что напряженная Страстная седмица, все эти службы, хотя суббота тогда уже не была рабочим днем.

Прот. М.К.: Куличи приходили святить кто ни попадя. Тьма народа, непрекращаемый поток людей. Когда у меня появились церковные друзья, мне дарили, а потом уже, во второй половине 80-х, у нас свои уже были куличи, или кто-то из семейных друзей давал, и я ходил освящать подаренные куличи, яйца. Это было тоже особенным шествием. У меня не было корзинки, но я нес какой-то пакет с куличом. А в церковных семьях пекли куличи, хранились рецепты, переписанные от руки. Для церковного человека было важно, что у тебя не кекс «Весенний» из булочной, который все покупают, а настоящий, руками испеченный кулич. Это я, помню, очень ценил тогда.

Пасочницы тогда уже уходили. У нас в семье была какая-то старая — по образцу старой резал знакомый резчик. А когда я во второй половине 80-х уже отдельно жил, появилась своя пасочница. Но тогда это уже уходило: люди могли делать пасху как-то в кастрюльке, а чтобы в пасочнице — уже нечасто это было, не у всех, потому что взять их уже было неоткуда, объективно говоря. Если у тебя не было какого-то знакомого человека, который мог пасочницу изготовить, а это крайне редко могло встретиться, то и вовсе неоткуда.

А.С.: В 50-60-е годы это продавалось на рынках, а потом как-то ушло. Новую мы купили в Вологде в начале 90-х. Тогда пошли какие-то кооперативы, какой-то магазинчик был. Вполне такая классическая, хорошая формочка.

Александра Кузьмичёва (Сопова),
Интернет-журнал «Татьянин день»