Образ Никиты Сергеевича Хрущева, занимавшего в 50–60 годах прошлого века посты Первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР, подается сильно искаженным. Не соответствует реальности кинообраз Хрущева, а сохранившиеся кадры кинохроники рисуют его не таким, каким он был в жизни. Об этом в интервью Никите Неволину рассказал сын советского политического деятеля Сергей Хрущев.
Окончание. Читайте также начало и продолжение.
– Сергей Никитич, книга «Рождение сверхдержавы» содержит много сведений о советском вооружении. Каким был интерес в Америке к информации?
– Историки интересовались. Но если за первую мою книгу боролись крупные издательства, то после саморазрушения Советского Союза тема потеряла актуальность. Когда я закончил вторую книгу, издатели сказали: будь это книга об отношениях Хрущева с женщинами, то ее с руками оторвали бы. А с материалом о холодной войне и ракетах надо идти в университетское издательство.
Что я и сделал: в издательстве Пенсильванского университета ее напечатали тиражом 10 или 15 тысяч экземпляров. В начале 2014 года в США выйдет сокращенная версия «Реформатора», но эта книга заинтересует только узкий круг специалистов.
– В Америке к личности Никиты Сергеевича относятся с бОльшим интересом, чем в России?
– Во время холодной войны Хрущев был страшилкой, пугал их до смерти, особенно ракетами. Американцы – нация, которая за двумя океанами всегда жила в безопасности. Они всего боятся: тогда пугались советских ракет, сейчас – иранских.
А после окончания холодной войны Хрущев перестал быть врагом. Стали появляться фотографии, где он улыбается, печатаются книги о нем, цитируются его шутки, публикуются воспоминания о встречах с ним. Он был политиком, более американизированным, чем другие российские государственные деятели. Хрущев всегда пытался привлечь к себе внимание, будто у него завтра праймериз или выборы. В России этого не любят.
Но исторические деятели постепенно уходят в прошлое. Внук президента Эйзенхауэра, профессор, историк Второй мировой войны, любит рассказывать, что когда 20 лет назад он звонил в ресторан заказать столик и называл свою фамилию, его спрашивали: вы родственник? А сейчас просят продиктовать фамилию по буквам.
– Вам не понравился фильм «Серые волки», в котором рассказывалось о том, как снимали Никиту Сергеевича?
– Да, он мне очень не понравился, и я был абсолютно неправ. Однако я и сейчас считаю, что в фильме герой не соответствует образу Хрущева. Ему больше соответствовал бы Евгений Леонов, а не Ролан Быков.
Считается, что Хрущев был человеком взрывным, импульсивным. Он бывал таким, но очень редко. И водку он не пил, предпочитал грузинский коньяк, не говорил, что есть два мнения: мое или глупое. Все это я Быкову высказал в свое время, и он очень расстроился. Он ответил, что делал фильм не о моем отце, а об эпохе, и представлял его таким, как понимал его сам. А самого Хрущева он никогда не видел.
Я с ним спорил, и мы расстались, недовольные друг другом. А когда я пожаловался моим друзьям из западного литературного мира, надо мной только посмеялись. Сказали, что если бы Голливуд снял фильм по моей книжке, вот тогда бы уже действительно никого нельзя было бы узнать. И теперь я считаю, что фильм хороший и прав был Быков, а не я. Хотел бы перед ним извиниться, но, к сожалению, уже поздно.
– В 2012 году был снят документальный фильм: «Никита Хрущев: голос из прошлого». Видимо, можно назвать успехом, когда многосерийный документальный фильм показывают по главному каналу страны. Вы были консультантом к этому фильму?
– Артем Тоидзе – очень серьезный документалист, и он попытался показать Хрущева глазами молодого поколения. Мне кажется, получилось удачно. Я был консультантом этого фильма, но он снимался не по моим книгам, хотя режиссер прочитал их все. С самого начала он сказал, что хочет делать фильм на базе мемуаров Хрущева, используя магнитофонные записи его диктовок, восстановленных в Брауновском университете. Поэтому голос, который звучит в фильме, – это его настоящий голос.
Кстати, дедушка Тоидзе был главным портретистом Сталина, а его отчим, Саша Иванкин, был популярным перестроечным документалистом.
– Материалы для фильма предоставили вы или университет?
– В 1992 году я передал эти пленки в Брауновский университет, и библиотека специально купила большой суперкомпьютер, чтобы исправить голос. Ведь в те годы запись делалась нелегально, пленки копировали в спешке на большой скорости.
Но все, что возможно, было исправлено. Сейчас одна копия хранится в архиве Брауновского университета, откуда ее и взял Тоидзе. Вторая копия находится в России в Архиве социально-политической истории, а третья – в Московском музее современной истории. И в Брауновском университете, и в Архиве социально-политической истории есть копии исходного текста. Всем этим пользовался Артем Тоидзе, работая с мемуарами Хрущева.
– В одном из интервью на вопрос об организации музея Н.С. Хрущева вы ответили, что не знаете, кто его будет организовывать и финансировать. И все-таки, если такой музей будет организован, каким вы его представляете?
– Неординарный человек – не обязательно экстравагантный человек. Сегодня нам Хрущева представляют двумя записями. Первая была сделана в мае 1960 года на пресс-конференции после срыва Парижской встречи. Тогда разъяренные западные журналисты кричали, улюлюкали, а организаторы то и дело выключали в зале свет. Тогда он и ответил им, грозя кулаком: «Вы здесь на меня укаете, так и мы вам так ухнем...». Вторая была о совещании в Кремле 8 марта 1963 года, когда он нелицеприятно высказался в адрес Андрея Вознесенского. Вот и все, что мы знаем про Хрущева, таким его показывают.
На самом деле он был уравновешенным и очень благожелательным человеком. По моему мнению, музей Хрущева должен быть в первую очередь музеем страны: это и целина, и ракеты, и массовое переселение из подвалов, и многое другое. Он был человек, который интересовался новинками, очень уважал ученых, любил с ними разговаривать, разбирался подробно во всех вещах.
Говорят, что Хрущев был безграмотен. Неправда, он на профессиональном уровне мог говорить и с аграриями, и с ракетчиками, и со строителями. А вот писал он с ошибками, но так не он один. Например, академик Семенов, лауреат Нобелевской премии, тоже писал с ошибками, объясняя, что на этот случай у него есть секретарша.
– Почему из всех родственников Никиты Сергеевича мемуарами занялись именно вы? Были же среди вас и журналисты.
– У Чарли Чаплина в фильме «Диктатор» есть забавный эпизод. Обстреливают Париж из гигантской пушки. Офицер дергает за веревку, снаряд вылетает и падает перед пушкой. Офицер приказывает сержанту: пойди посмотри. Сержант передает команду тому, кто стоит за ним, тот – следующему. Последним оказывается Чарли. Он тоже поворачивается назад, там никого нет, и ему приходится идти самому.
Я оказался в похожей ситуации: в силу разных причин мои родственники-журналисты мемуарами отца заниматься не захотели, и я оказался крайним. Отца я любил, и стал не только редактировать текст, но и нашел ему магнитофон и машинистку, которая перепечатывала текст. Менял пленки, писал план. Впоследствии это стало частью моей жизни, поменяло профессию.
– С недавнего времени в России началась реформа образования. Был введен единый госэкзамен, изменилось финансирование школ и вузов, появились бакалавриат и магистратура. Можно это назвать перспективной реформой?
– Подстраивать одну хорошую систему образования под другую хорошую систему – дело не очень разумное. На Западе всегда была двухуровневая система: получил бакалавра, поработал, вернулся в вуз доучиваться до магистра. А в России учились без такого перерыва. Обе системы подтвердили свою эффективность. Зачем нам подстраиваться под чужую систему и разрушать существующую?
Теперь о ЕГЭ. В западной системе – это тестирование всех школьников, которое проводится для того, чтобы удостовериться, что они что-то освоили: умеют считать до десяти и т. д. Это очень нужная и полезная система «определения средней температуры по больнице». Но я не слышал, чтобы хоть один приличный университет принял абитуриента на основе одного такого тестирования.
Каждый университет предъявляет свои собственные требования, подчас очень своеобразные. Например, в университете Брауна на медицинский факультет не принимают толстых. Руководство считает, что молодой человек, который хочет стать врачом и не способен справиться с собственным лишним весом, не сможет квалифицированно лечить людей.
При поступлении в университет абитуриенты выполняют работы, пишут эссе, посещают летние школы, знакомятся с вузом и демонстрируют свои знания. По сумме показателей они получают – или не получают – приглашение в университет. Конечно, ничего схожего с российским ЕГЭ в этой системе нет.
А как можно определить эффективность вуза? Например, с чем сравнивать Литературный институт? С МГТУ им. Баумана? С Тимирязевской академией? Нашу систему образования сейчас пытаются подстроить под чужую и разрушить то хорошее, что было создано.
А создано было немало. Кто делает сегодня науку в Америке? В том числе выпускники советских вузов. В каждом приличном университете есть профессор – выходец из Советского Союза: математик, экономист, электронщик. Я более 20 лет проработал в Москве в институте электронных управляющих машин. Половина нашего института – в Америке. Все это является доказательством эффективности советской системы образования. Их приняли не потому, что они беженцы из СССР, а за знания. Я не сторонник этой реформы, но начальству виднее.
– В одном из своих интервью вы сказали, что в Америке студент сам выбирает, какие занятия посещать, а какие – нет. «Учеба в американском университете похожа на копание в глубь узкой ямы. По окончании учебы выпускники, являясь узкими специалистами, могут сразу начать работать в своей области самостоятельно». Может быть, российская реформа образования преследует ту же цель: выпускать более квалифицированных, но узконаправленных специалистов?
– Российская система обучения вышла из немецкой, основанной на изучении фундаментальных основ. Когда я учился в Московском энергетическом институте, нас тоже учили основополагающим принципам. А уже после окончания учебы молодой специалист должен был три года отработать на предприятии и постичь все конкретные особенности своей профессии.
В Америке все по-другому. Там учат, например, как собрать двигатель автомобиля «Форд». Придя на предприятие, молодой специалист уже знает, какая гайка к какому болту подходит. Но если возникает новая проблема или новое направление, то он становится беспомощным, ибо не обладает необходимыми фундаментальными знаниями. В таких случаях американцы нанимают русских, китайцев, немцев, которых учили иначе. Именно иначе, а не лучше. Не вижу в этом ничего плохого, если у страны есть такая возможность.
Поэтому сказать, что одна система лучше другой – невозможно. Нас хорошо учили. Докторов наук с русскими и советскими дипломами сегодня в Америке и Европе больше, чем в России. А мы вместо того, чтобы реформировать там, где это на самом деле необходимо, пытаемся менять там, где этого делать не стоит.
ТПП-Информ
